ВОСПИТАНИЕ БЕЗ ВОСПИТАНИЯ

ВОСПИТАНИЕ БЕЗ ВОСПИТАНИЯ

В начале девяностых Симон Соловейчик создал газету «Первое сентября». Ей сопутствуют более двадцати приложений по самым разным школьным предметам, включая и не школьные, такие, например, как «Здоровье детей». Сегодня всю эту педагогическую фабрику возглавляет его сын — Артем, сам человек талантливый и пишущий. Благодаря последнему мы можем узнать о «воспитании без воспитания» в действии. 

«Отец избегал глагола «воспитывать». А может быть, вообще избегал глаголов. Подспудно понимал, что всякие манипуляции с ребенком чреваты неизвестным результатом. Во многих случаях бездействие приносит большие плоды, чем попытки активного влияния на ребенка в правильном направлении. Так родилась формула воспитание без воспитания.

Как, — спрашивал отец, — я мог сказать тебе, своему сыну, не кури, если сам заядлый курильщик?

Я вспоминаю, как в четвертом классе для хвастовства перед одноклассниками потихоньку брал у отца из письменного стола английские сигареты. Тогда западные сигареты были недоступной роскошью. Отец курил бесфильтровый, наверное, очень вредный «Беломор». Курил много. Сидел за пишущей машинкой и курил папиросу за папиросой. Помню дым и огромные пепельницы.

Кто-то подарил отцу десять блоков (не пачек, а блоков — сто пачек!) английских сигарет «Аstоr», которые он не трогал — приберегал для особых случаев. Сигареты были очень красивые: пачки с королевским вензелем, а сами сигареты с белоснежным фильтром. Когда затягиваешься, можно увидеть следы никотина на фильтре. Что мы и делали с друзьями — затягивались и смотрели, что появляется на фильтре. Эта зримость отравы вызывала в нас особенное чувство: вот мы — взрослые, вот мы курим, и вот никотин входит в нас.

Я брал по пачке из открытого блока, надеясь, что отец не заметит. К тому моменту, когда закончился блок, мой авторитет в классе целиком и полностью основывался на наличии у меня первоклассных сигарет. Я подождал пару дней, думая, что отец откроет второй блок. Но проходили дни, отец курил папиросы, а интерес одноклассников ко мне падал. Я взял из стола целый блок, надеясь, что так будет незаметнее.

После уроков мы с друзьями пошли в сад «Юные ботаники» и, расположившись в зарослях на берегу Яузы, закурили. Сигарет было много, чуть не по пачке на каждого. Мы курили, пока не закончились все, потому что спрятать остаток было некуда — не нести же домой. Я помню, что мне не нравилось курить, и я незаметно от друзей втаптывал в землю недокуренные сигареты, а потом с чувством знатока приступал к следующей. Наверное, так делали многие из нас.

Одним украденным блоком дело не ограничилось. Когда через несколько недель в столе осталось только два блока, я испугался. Испугался до смерти: теперь отец заметит пропажу, поймет, что я вор, что курю (еще страшнее) и вообще…

События того воскресного утра помню, как сейчас. Весеннее солнце пробивалось сквозь тюль на кухне нашей уютной пятиэтажки. Всей семьей мы сели завтракать перед поездкой за город. На разделочном столике уже лежали готовые бутерброды в дорогу. Открытые термосы ждали, когда в очередной раз закипит чайник.

Отец вдруг тяжело вздохнул и посмотрел куда-то поверх наших голов.

Наверное, я скоро умру, — буднично сказал он.

Мы с сестрой не знали, что значит «умирать», поэтому взглянули на отца с нескрываемым интересом. Однако мама испугалась не на шутку.

Тут-то отец и рассказал, что не заметил, как выкурил почти восемьдесят пачек сигарет. «А это смертельная доза, — многозначительно заключил он. — Поэтому поездку придется отменить — прилечь и ждать, что будет дальше».

Меня словно током пронзило. Первое чувство было — я спасен. Отец не заметил, что восемьдесят пачек выкурил я с друзьями, а не он. Абсурдность этого предположения меня нисколько не смутила, потому что это было спасение. Последние дни я не жил, а мучился в ожидании: что произойдет, когда выяснится правда. Вздрагивал каждый раз, когда отец подходил к письменному столу, и молил Бога, чтобы он не открывал тот ящик, где лежали ненавистные сигареты. И вот, о счастье, отец думает, что выкурил сигареты он сам. Это даже не страшно, что он умрет, потому что оказаться вором и курильщиком ужаснее всех смертей на свете.

Детская вера непосредственна. Я тут же по-настоящему поверил, что отец выкурил за ночь восемьдесят пачек сигарет. Заникотиненные фильтры, которыми мы хвастались друг перед другом с одноклассниками, сложились в моем сознании в один черный сгусток, который накрыл отца, и казалось, он вот-вот задохнется.

Мама закричала, что нельзя ложиться, а надо срочно бежать на улицу, потом в электричку — за город, потому что там спасительный свежий воздух.

Дальнейшие события были похожи на боевик. Всей семьей, забыв бутерброды и термосы, мы выскочили на улицу, бежали что есть сил до метро, прыгнули в электричку. Она, как нарочно, ехала медленно — каждая остановка грозила смертью. Но вот наконец мы приехали, выбрались на свежий воздух, и отец стал дышать глубоко и шумно.

В тот день мы вернулись домой очень поздно, счастливые, что все обошлось. Голодные, с удовольствием съели забытые бутерброды, и они оказались такими вкусными, что мы даже подумали, а не стоит ли забывать их всегда.

Нет смысла добавлять, что с тех пор я никогда не курил.

У каждого педагога есть свой мостик, по которому он может перевести ребенка в мир знаний.

Переход от незнания к знанию или от непонимания к пониманию иногда превращается в мучительное блуждание в мире неизвестного. Просьба выполнить обычное, с точки зрения взрослого, задание оборачивается для ребенка сказочным «иди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что». Но по-другому и невозможно, потому что новое знание в большинстве случаев не раскладывается на простые множители предыдущего знания. Столкнувшись с неизвестным, без подсказки, как себя вести, ребенок теряется и не переходит заветной границы познания.

Эта подсказка и есть педагогический мостик. Часто это универсальная формула, которая не зависит от природы знания, а, скорее, отражает опыт постижения знания самим педагогом.

Помню, наш математик говорил: к неизвестному просто надо привыкнуть, а потом оно само откроется вам. Учил нас не бояться неизвестного, не закрываться от него, а попытаться с ним столкнуться, например нарисовать. «Начните с рисунка, начните с абракадабры, и у вас все получится», — говорил он.

И мы рисовали эти самые абракадабры, а потом в них обнаруживали подсказки, вдруг совершенно очевидные и понятные, как и само приобретенное знание.

Отец умел читать. Чтение было его педагогическим мостиком.

Он так и говорил: главное — научиться читать, читать так, чтобы видеть глубже текста.

Я плохо понимал, что это значит. Я же умею читать.

Но он брал в руки любую книгу, открывал наугад и, читая вслух, находил столько смыслов в тексте, сколько, наверное, не вычитал бы и сам автор. Это была увлекательная игра: кто больше найдет разных смыслов в отрывке текста. Зачастую текст становился лишь отправной точкой для череды ассоциаций, которые уводили далеко от оригинала, но в игре усваивался метод смелого чтения, когда текст превращается в набор вопросов — перестает быть истиной.

Мы не часто делали вместе уроки. Не хватало времени. Но не только поэтому. В большинстве случаев, когда отец все же брал в руки мои учебники, у него появлялось страдальческое выражение лица. Он не просто не мог читать школьные учебники, он страдал от того, как они были сделаны. Эти методически выверенные тексты не оставляли возможности для фантазий. В учебниках по необходимости все учтено, все предупреждено, все разбито на равномерные шажки. Возникало ощущение ловушки. И тогда он проделывал трюк, противоположный нашей обычной игре с текстами, — он сжимал целые учебники до размеров одной главы.

Мы усаживались поудобнее — отец в кресле, я на диване. Минут пять в полной тишине отец просматривал учебник. Это были очень важные пять минут. Помню, я сидел затаив дыхание, веря в гениальное волшебство сжатия учебника, с помощью которого я сейчас узнаю все на год вперед. Такого не мог сделать, казалось мне, даже старик Хоттабыч.

Через пять минут отец поднимал голову и, почти не прерываясь, рассказывал содержание учебника. Он умудрялся уложиться в какие-нибудь сорок минут: то есть за один урок проходил со мной программу целого класса, а то и двух-трех, если учебник был рассчитан на несколько лет.

И отец, и я, конечно, понимали, что это шутка. Но шутка не бессмысленная. После такого рассказа пугающий своими размерами учебник становился маленьким и почти родным. Бесконечное время учебы, медленно складывающееся из четвертей в полугодия, из полугодий в учебный год, становилось обозримым. А главное, во мне появлялись некоторые смысловые точки-опоры, которые потом помогали слушать объяснения учителя в классе с большим интересом.

А потом была большая жизнь, на одном из поворотов которой возникла газета «Первое сентября» и приложения. И кто-кто, а я-то знал, что, умея читать как немногие другие, он умеет читать и «Математику», и «Физику», и «Биологию», и «Искусство»… Умеет читать так, что знание становится самой главной радостью жизни».


Реклама


Смотрите также:
Жить без любви...
Главная причина детских психологических проблем – токсичная семья



Нажмите "Нравится",

чтобы читать нашу страницу о животных


Спасибо, я уже с вами